Сайт Максима Федосова
ПОСЛЕДНЯЯ СПИЧКА

На данной странице размещены главы 1-4 повести «Последняя спичка». Продолжение повести вы можете прочитать, скачав книгу Максима Федосова на Litres.ru

1.
— Хватит ржать! Дрова давай! — кричал Паша, закутываясь в тёплую куртку.
На небольшом заснеженном пятачке вдоль зелёного забора толпились несколько десятков молодых людей в чёрно-серых куртках, шарфах и шапках. Они о чём-то громко спорили, смеялись, кричали — трудно было разобрать слова, было понятно только, что все они замёрзли и собирались предпринять что-то, чтобы согреться. Несколько человек, выдвинувшись в сторону Павла, бросили к его ногам какие-то деревяшки.
— Во! Давай! Вот так! Теперь… будет горячо! — кричал Паша, принимая «топливо»; он закидывал дрова в старую ржавую бочку, в которой кто-то устроил импровизированный костёр, чтобы согреться.
— Ё-моё, вот он…прямо журнал «Фитиль»! — скривив губы, Паша как-то громко и злобно засмеялся. Бочка загудела, пламя в бочке вспыхнуло, обдав рядом стоящих снопом искр.
— Из искры возгорится пламя! — поддержали его стоявшие рядом. Некоторые из них притоптывали ногами, чтобы согреться. На улице стоял влажный и холодный ноябрь, то и дело принимался снег, но падая, он тут же превращался в грязную жижу под ногами.
— А чего не расходимся-то? — тонким визгливым голосом, перекрикивая толпу, спросил кто-то, стоявший чуть поодаль.
— Кто там такой умный? Сказано — стоять, стоим. Тут у кого психология дрогнет, у них или у нас, — быстро сменил тон Паша, показывая рукой на калитку в конце забора. — Сказано было стоять до утра, как Кутузов. Греться есть чем?
— Наливай! — кто-то передал пластиковые стаканчики по рядам стоящих. Где-то в толпе забулькала водка, следом за бульканьем прокатились знакомые короткие «Фху!», далее тонкой натянутой струной еле слышно повисала короткая пауза и следом звучали облегчённые торжественно-горькие «А-а-а-а»! Стаканы переходили из рук в руки, рукавом вытирались губы, и шелестели вынутые из-за пазух полиэтиленовые пакеты и фольга.
Паша, согревшись возле бочки, погрозил кому-то кулаком, и двинулся ближе к дороге, чтобы запрыгнуть в заранее согретую, тёплую машину, припаркованную недалеко, за кустами.
В машине его ждал Сашка, его друг и приятель ещё со школы, а сегодня впервые – его «сообщник», или как тут все называют друг друга – «координатор». Пронизывающий холодный ветер и шум согревающейся толпы резко затихли, Паша втянул в себя теплый, с кожаным привкусом, запах салона машины.
— Ну что, замёрз? — развернулся к нему Саша.
— Холодина какая. Знал бы я, что такая погода будет, вдвое больше денег у Мамонтова попросил бы. За такие бабки мёрзнуть тут чего-то не хочется. Сань, включи печку погорячее! Ну, ноябрь…
— Да она и так на максимуме!
— Да ну?
— Потрогай… Так, и какие планы у твоего Мамонтова на дальнейшие действия?
— «Мамонт» сказал стоять до ночи, пока их охрана не дёрнется, ну а потом — чтобы вызывали ОМОН или что-нибудь в этом роде. — Ухх… фффф, — Паша дышал на пальцы рук. — То есть, нужна реальная маза, понимаешь, чтобы менты начали крошить толпу. Вон там, воооон, видишь, ещё машина стоит? Там журналисты ждут своей очереди. Как только ОМОН начнёт швырять моих ребят в снег мордами, тут же журналисты вылезают. Понял? Так, где моя ириска, курить хочу зверски… — Паша полез в карман куртки, вытащил детскую карамельку на палочке, злобно развернул её холодными руками и принялся сладко сосать. С тех пор, как он бросил курить, карамелька помогала ему справиться с вредной привычкой.
— Ну, и долго их ждать-то, этот ОМОН? Менты-то когда приедут?
Не вынимая конфеты изо рта Паша что-то пробубнил о каких-то спичках и мордах.
— Чего?
Паша наконец-то вынул конфету изо рта.
— Подожди, говорю! Как пойдёт… Как спичка загорится! Вот увидишь! Сейчас ребята до кондиции дойдут и начнётся! Мне «экшен» нужен, понимаешь? Эти ослы, вон, пока всю водку не выпьют, с ними бесполезно разговаривать. Пришли, блин, погреться… — Паша распалялся сам, словно набирая обороты перед какими-то решительными действиями. По мере того, как уменьшалась его конфета, Пашины глаза наливались откуда-то непонятно возникшей ненавистью, подбородок вытягивался вперёд и движения становились резче.
— М-м-м, сладкая… жуть… — Паша расправил обёртку и в темноте, напрягая глаза, прочитал:
— «Красный октябрь». М-м-м, гадость. Тьфу.
Саша смотрел на своего друга, на его уже крепко сложенные морщины на лбу, темные синяки под глазами, вспоминал и молча удивлялся, тому, как изменился Паша за последние пять-семь лет, что они не виделись.

2.
Ещё вчера Пашка, этот худой, визгливый и смешной пацан, ржал и смешил весь класс, срывал уроки, рвал дневник с полученной двойкой на виду у завуча, подкладывал кнопки на учительские стулья, поджигал записки у девчонок, — словом, был весёлым и озорным парнем.
А сегодня…
Сегодня Паша собирает полные концертные залы со своими друзьями-кавээнщиками, владеет собственным театральным агентством, недавно начал серьёзно заниматься «межкультурными связями»: то есть, активно внедрять в жизнь «пиар-технологии», так необходимые, когда «одни не могут, а другие не хотят». Сегодня Паша может быстро собрать толпу полуспортивных весёлых бездельников, организовать митинг, пикет, демонстрацию, — может за несколько часов поставить «на уши» целый район, надавить через «общественность» на директора местного рынка, поссорить между собой депутатов района, устроить забастовку учителей или врачей. Ему, в принципе, всё равно, куда направить усилия этой «общественности», — главное, чтобы эти «мероприятия» хорошо оплачивались заказчиком.
— Как он всё это успевает? Как он всё это понимает? — думал Саша, смотря на своего «продвинутого» друга, который даже здесь, в тёплой машине не отпускал от себя мысли о работе.
— Паш, а дальше-то чего?
— Чего-чего? Дальше… Будем гасить ментов.
— Нет, я тебя вообще спрашиваю… дальше-то чем будем заниматься?
— Чего ты, Сань, раскис-то? Дальше заказов на подобные «сходы» будет ещё больше! Чем больше власть трясётся, тем больше ей нужна поддержка общественности! А кто эту общественность будет играть? Хоть один митинг разве соберёшь? Все по домам сидят и новости о самих себе смотрят: «Сегодня более тысячи несогласных прошли маршем…» — декламировал он новости, словно телеведущий. — А они дома сидели, эти несогласные! Со своим несогласием в обнимку! Так что, без работы не останемся, Саня. Дай хлебнуть термосок-то, там кофе ещё остался?
Согревшись горячим кофе, Паша открыл дверь, выскочил из машины и быстрыми, энергичными шагами добежал до микроавтобуса с журналистами. Здесь, в большой и тёплой «кают-компании» было где расположиться: кто-то спал в кресле, кто-то отгадывал кроссворды при свете неяркой автомобильной лампы, кто-то сзади аппетитно хрумкал шоколадом и запивал его чем-то вкусным и ароматным. Пахло табачным дымом, приторно-сладким и ещё каким-то едким запахом, похожим на спички.
— Егор, текстовки готовы?
— Да, Паш, всё готово, вон у Насти посмотри.
Настя, уставшая телевизионная ведущая, готовая в любой момент выйти со своим красивым лицом в телевизионный эфир, протянула Паше листок, сложенный пополам. Паша, присев на свободное кресло, под лампой, прочитал еле слышно:
«Вчера, в Краснореченском районе, на месте строительства новой церкви и духовного православного центра состоялась мирная демонстрация активистов и граждан, проживающих в аварийных домах, подлежащих сносу. По информации актива граждан, на этом месте планировалось строить новые жилые дома под расселение аварийного жилья, но в начале года мэр города неожиданно изменил своё решение: земля была передана под строительство новой православной церкви, которую планируют возвести на этом месте уже в следующем году.
Сегодня несогласные с этим решением жильцы аварийных домов собрались протестовать против этого решения, но вечером, уже после окончания митинга, какие-то наиболее активные православные граждане набросились на митингующих их стали избивать. Среди тех, кто наносил побои мирным протестующим милиция задержала несколько лиц, ранее замеченных в правонарушениях.
Мэр города, который собирается выступить завтра на очередном заседании архитектурного комитета города, заявил, что решение о строительстве нового храма было принято также под давлением общественности. Мэр города пообещал, что строительство нового жилья для переселенцев из ветхих аварийных домов начнётся в этом году и будет закончено в установленные сроки».
— Ну нормально. Насчет «мэр пообещал», — это сильно сказано. Куда ему завтра будет деваться? Ладно, сейчас приедет милиция, вы должны быть готовы, не расслабляйтесь. Смотрите, толпа разная, крупные планы не берите, динамика, динамика, рёв, толпа, все бегут, кто-то падает… ну, Коля, — Павел повернулся к оператору, который почти спал на заднем сидении, — Коля! Не спи!
— Я не сплю. Знаем, Паш. Не в первый раз снимаем митинги ваши. Знаем. Иди… занимайся…со своими.
Паша передёрнулся, настороженно посмотрел на оператора и вылез на воздух. Ноябрьский влажный морозец уже прихватывал, к четырём часам дня молочный солнечный диск уже опустился к самому горизонту, — через пару часов станет темно, не будет видно ничего. Нужно было торопиться…

3.
Паша Репин со своими «межкультурными связями» был нарасхват в этом городе. А ведь действительно, именно с его любви к культуре всё это и началось.
Паша вообще парень обаятельный, он всегда таким и был. В школе девчонки ссорились между собой за право сидеть с ним за одной партой; он знал об этом, и уже к шестому классу сам выбирал среди девочек ту, с которой будет сидеть он.
Он был центром внимания – постоянно шутил, причём делал это легко и непринужденно. Его шуточки, остроты и приколы, — как он их называл, были всегда к месту и вызывали неуёмные приступы смеха. Учителя злились, ставили двойки, вызывали мать, жаловались директору, — но всё это проходило для Паши, как жаркие и солнечные дни летом, — быстро, и никто не успевал запомнить, а были ли они?
Он легко выкручивался из любой ситуации, отшучивался, отнекивался, просил прощения у учителей, у заплаканной матери; говорил, что «больше не будет», вытирал выступившую слезу рукавом, и… «сваливал». Возвращался, гордо окинув класс взглядом победителя, садился на своё место и продолжал дальше в том же духе.
К десятому классу учителя перестали обращать внимание на его выходки, а он уже стал кумиром школы, — никто так смешно, как он, не рассказывал анекдоты, никто так весело не шутил и не «подкалывал» своих сверстников именно в тех местах, в которых было нужно. Пашино веселье могло начаться в любом месте, будь то урок, перемена, или вечерние «тусовки» около школы — а сам момент удачно и всегда к месту выбирал только он сам.
Как-то, на уроке ботаники, когда молодая учительница входила в класс, Паша просил проверить её, нет ли на учительском стуле букета роз от Вити-двоечника. Учительница удивленно шарила рукой по стулу, и гневно смотрела на Витю, который краснел, как летняя свекла. А Паша ликовал:
— Он хотел Вам на стул букет роз положить… Чтобы вам было немного больно, но приятно.
Класс лежал от хохота.
В другой раз, на уроке математики, изучая проценты, Паша нарисовал на доске «хитрую» статистику: опрос школьников о том, как они относятся к родной школе. На доске было нарисовано: «50% школьников мечтают сжечь школу, 30% — взорвать и 20% — сначала сжечь, и только потом уже взорвать.
Учитель хватался за сердце и бежал к директору.
Но Паше всё сходило с рук.
Пашины шуточки, «приколы» или что-то побольнее иногда «долетало» и до его многочисленных друзей и одноклассников: так он мог обидеть кого-то гадким словом, неприятным сравнением, едким смешком за спиной, а иногда мог слёту приклеить неприятную кличку. Так, например, одноклассника Леню, сына местного священника, Паша дразнил «попёнком» за то, что тот крестился каждый раз, когда за окном был слышен звук далёкого церковного колокола.

Фамилия «Репин» была Пашиной гордостью, — особенно на уроке рисования, он всегда подписывал свои каракули фамилией, отчего вводил учителя в нервное состояние, — тому хотелось ругаться за подобные выходки, но он честно ставил «два» по предмету в журнал и возвращал рисунок недовольному автору.
Больше всего Пашиной фамилии завидовал его друг Саня, с которым они жили в одном доме. Сашка действительно учился в художественной школе, серьёзно занимался живописью и от фамилии «Репин» впадал в лёгкое томление…
— Вот бы мне твою фамилию, я бы весь мир «порвал», — в минуты откровения делился Саша со своим другом. Паша лишь смеялся и бросал в ответ, что бывают на свете талантливые художники и с фамилией Петухов, и что не в фамилии дело.
— Ага, не в фамилии… А в чём же ещё? — мечтательно, но едко, замечал Саша. — Фамилия художника — это очень важно, вот, например, Сальвадор Дааалииии… вот какая красивая фамилия. А Петухов?
— Ну возьми себе псевдоним, чего ты паришься?
— Как то неловко это.. псевдо… какой-то … ним. Пусть уж будет Александр Петухов, — Саша прикрывал глаза, словно представляя себе свою фамилию на обложке журнала или на афише, и мысленно соглашался с тем, что видел там, в закрытых глазах.

Самое первое впечатление о культуре у Паши Репина сложилось в шестом классе. Однажды их повезли в Москву, в Третьяковскую галерею. О том, что это лучшая в мире галерея, Паша много раз слышал, но по дороге друзья-приятели много раз повторяли, что это «будет самая тупая и скучная экскурсия в музей, где висят картины». Паша особо и не настраивался на созерцание возвышенного искусства, — он что-то помнил о Третьяковке из разговоров взрослых, а что-то видел по телевизору.
Зайдя в музей, дети сначала завернули в буфет, где наелись горячих пончиков и напились сладкой газировки, а затем их построили в колонну по два и повели…
Так и шли они колонной «по два» — мимо Барокко и Ампира, мимо Возрождения и Ренессанса, — всё мимо; дети лишь весело посмеивались над спящими «хранительницами залов», — старыми бабушками, мирно дремлющими на своих стульях под монотонную речь экскурсоводов. Дети зевали, жевали, редкими набегами выпрыгивали из «колонны» и забегали в соседние залы, где висели картины, которые им почему-то не показывали — они тайком успевали посмеяться над «голыми тётками» на картинах, и быстро вернуться в колонну «по два».
В середине дня грузная женщина-экскурсовод с опухшим лицом, не выдерживая детских вопросов, шалостей и нарушения строя «колонны» срывалась на крик:
— Если вы пришли в заведение культуры, так ведите себя культурно! Построились в колонну по два! Рты закрыли! И, ничего не трогая руками, идём дальше!
Из картин Пашу больше всего поразило большое полотно какого-то художника-концептуалиста, он не запомнил имени. На нём было изображено в прямом смысле слова «движение» кисточкой по полотну.
— Во, а наш учитель рисования ругает меня за такие выходки! Вон, в Третьяковке же висит! — обижался Паша.
Друзья со смехом поддакивали. Они всегда поддакивали ему, потому что он брал их с собой, считал своими друзьями, и всегда, и везде им было весело с ним.
В конце экскурсии пончики и газировка дали о себе знать, — дети по одному запросились в туалеты. Вымотанный за день экскурсовод не выдержала и предложила закончить экскурсию, с чем довольные дети тут же с радостью и согласились. Закидав раздевалку фантиками от конфет, напившись «на дорожку» сладкой газировки, довольные впечатлениями от очередных пашиных выходок, школьники уселись в обратный автобус и уехали.
Уроков «культуры», как таковых, в школе не было, образовательная программа была и так забита «под завязку», поэтому ученики, как могли сами «культурно образовывались». На уроках музыки, когда молодая учительница-студентка заводила пластинки с образцами классической музыки и выходила на несколько минут из класса, они успевали поставить в классе целый концерт, как они думали, в «классическом стиле» — забирались на парты, задирали штаны и голыми ногами пытались изобразить танец маленьких лебедей. При этом Паша и тут успевал побыть организатором и режиссёром: он выталкивал скучных и вялых одноклассников в «партер» для весёлых танцев. Ржали и смеялись пацаны, тонко и с чувством хихикали девочки, дружно поражённые тем, как можно скучный урок музыки превратить в зажигательное шоу.
Потом, уже будучи взрослыми, они часто видели подобные шоу по телевизору и сладко вспоминали свои первые «театральные пробы».
Уроки литературы были ещё скучнее.
На них разбиралась какая-то неинтересная тема о любви какого-то старого и больного помещика к молодой скучной барышне, причём «разбиралась» так сухо и буднично, что только очередные Пашины выходки, его шуточки и приколы над главными героями спасали учеников от «литературного сна» на уроках. Учитель заводился с пол-оборота, «впаивала» Паше двойку в журнал, но и это не останавливало его «юмористического творчества» — он просто не мог остановить сам в себе этот поток смешного и зажигательного. Знал бы тогда, этот маленький и худой паренёк с широким ртом и весёлыми глазами, что через десять-двенадцать лет, подобные шуточки и приколы будут собирать целые залы восторженных поклонников и приносить ему доход, несравнимый с зарплатой престарелой матери.
Всё было тогда ещё только впереди…

Паша Репин очень «средне» окончил среднюю школу, — на радость матери, и, казалось, что сама школа вздохнула с радостью и облегчением: именно так, с глубоким вздохом облегчения провожали Пашу педагоги на выпускном вечере. Все пути, казалось, были закрыты для Павла с такими результатами, но… на дворе началась перестройка.
И то, что вчера казалось настоящим истинным результатом, тогда в одночасье было слито, брошено и растоптано. Двери открылись для всех, вне зависимости от оценок в аттестате, — главное было не ждать, не рефлексировать по поводу своих неудач, а брать голыми руками судьбу-удачу за некоторые наиболее интересные места.

Провалившись на экзаменах в театральный институт, Паша понял, что вообще не стоит никуда поступать и кому-то что-то доказывать: пора было завоёвывать эстрадную сцену сразу, не отвлекаясь на пять лет очередной пустой и ненужной учёбы.
Он начал выступать в молодёжном клубе, читать юмористические сценки, играть скетчи, затем устроился в районный КВН, собрал свою команду игроков-артистов, начал выступать в ночных клубах с программами, составленными самостоятельно. Тогда были популярны названия шоу на английском языке, и Паша сам придумал назвать свою программу «ПАШАRUSSIA».
Пошли аншлаги, потекли ручьём первые деньги, а с ними начались ночные посиделки до утра в кабаках и ресторанах, где среди разврата и пьянства Паша начал и сам «закладывать» уже не по-детски.
Утром, с больной головой и сведенными от постоянного смеха челюстями, он приезжал домой, чтобы переодеться и переждать день-два. Мать ухаживала за ним снова и снова, как за маленьким ребёнком, переодевала ему штаны, застирывала рубашки, вытаскивала из всех карманов спички, сломанные сигареты и смятые пачки рублей и долларов. По ночам она плакала, переживая за сына, но с ещё большей радостью она смотрела его по телевизору, пряча заплаканные глаза от подруг-соседок. Они-то как раз восторгались Пашиными передачами, выступлениями и не могли понять переживаний усталой матери.
— Смотри, какого парня вырастила, Никитишна! Смотри, по всем каналам показывают, — щёлкая кнопками, завидовали ей соседи. — Как смешно он карамельку сосёт…
— Вырастила… — устало опустив руки, представляла себе мать, как сын снова поздней ночью вернётся после съёмок передачи. — Всю жизнь из меня высосал, — тише продолжала она, чтобы никто не слышал. — Всю жизнь…

Паша рос, мужал и совершенствовался. Программа «ПАШАRUSSIA» менялась, шутки и розыгрыши становились острее, ярче, шоу ездило по городам и давало концерты, гонорары росли, здоровья на ежедневные загулы уже не хватало, — Паша стал завязывать с выпивкой, курением и ночными бдениями, — здоровье стало сдавать уже к тридцати. Вместо сигареты Паша теперь целыми днями сосал сладкие карамельки на палочке, а от приглашения «обмыть» концерт вежливо отказывался, уезжал в гостиницу и падал на кровать.

В какой-то момент замаячила и серьёзная актёрская карьера, но лишь… замаячила. Поманила, увлекла и быстро выбросила вон. На первой репетиции в известном театре, куда Павел был приглашён на пробы в спектакль, во время перекура возник спор по поводу серьёзного искусства, и Пашу «пробило». Его «глубоко израненная» юмором душа не могла принять ничего серьёзного:
— Что может дать серьёзное искусство сегодня? — грохотал он в пустой курилке перед режиссёром. — Что сегодня, в эпоху гаджетов, интернета и виртуальной любви может дать Толстой там, Чехов, этот…, Достоевский? Вся эта литература безнадёжно устарела, а на смену ей движется что-то новое, что-то увлекательное и продвинутое, что-то чувственное и сильное… Вот когда оно придёт? — напрягаясь первыми морщинами, выдавливал он. Ему не дали закончить эту импровизированную лекцию о новой культуре, и с гневом прогнали с репетиции. С тех пор Паша с серьёзными режиссерами дружбу не водил. Он всегда предпочитал лёгкое искусство серьёзному – его кумиром всегда был чёрно-белый озорной Чарли Чаплин.
Других артистов он не почти не знал, и отговаривался тем, что не любил никого, кроме своего кумира.

Так и продолжались бы его молодые годы в атмосфере юмора и эпатажного смеха, если бы однажды на его пути не встретился умный, серьезный, бывший кавээнщик, а ныне директор крупного пиар-агентства Сергей Вадимович Столяров.
Вадимыч коротко и сразу обрисовал пару возможных вариантов Пашиного сорокалетия:
— Или ты сопьёшься, или тебя через десять лет забудут и променяют на десяток таких же, как и ты, молодых, ярких и талантливых ребят. Нужно что-то думать, и вкладываться в серьёзный бизнес, пока у тебя есть деньги, силы и знакомства. Есть одна новая тема в пиаре, еще практически не раскрученная, — это «межкультурные связи». Паша понимающе кивал головой, — ко всему, что было связано с культурой Пашу тянуло и влекло.
Он согласился.
Его задачей стало обслуживание важных общественных и местами даже политических мероприятий: сбор и управление несколькими общественными движениями, которые он быстро собрал под свои «околокультурные флаги». Задача движений, собственно состояла в том, чтобы «двигаться»: собираться и идти, выкрикивая лозунги, или же ходить туда-сюда перед зданием местной администрации, показывать журналистам плакаты и, напрягаясь лицом, гневно, но артистически, чего-то требовать. Требовали всего и побольше: рост стипендий, зарплат, увольнения администрации, наказания депутатов, в другой раз – наказания других депутатов и увольнения очередной администрации. Времена менялись, лозунги в принципе оставались теми же: долой, руки прочь, не допустим, единая и неделимая, нельзя, не давать, не пускать, посадить!
Паша как-то шутил в мастерской, когда получал готовые транспаранты к митингу: мол, нужно просто оставить место пустое, чтобы дописывать, чего «долой», кого «посадить». Митинги проходили успешно, заказчики были довольны, журналисты сновали где-то рядом, чтобы запечатлеть требования трудящихся и общественности, а после митинга, в автобусе или в машине, Паша устало выдавал конверты руководителям движений, тем, кто собственно приводил эту общественность на «сходки». Самый большой и толстый конверт он, конечно, оставлял себе.
Эти общественные мероприятия Паше не сильно нравились, он ждал, когда Вадимыч подпустит его к настоящим «культурным связям», — здесь, в этих митинговых кричалках «культурой» вообще не пахло. Но к этому времени Вадимыч уже стал помощником депутата в Госдуме, уехал в Москву и лишь присылал к Паше посыльных с очередными заданиями и конвертами.
Денежные поступления от корпоративов, свадеб и клубов стали сокращаться, и Паше пришлось взяться за политбизнес серьёзно.
Так серьёзно, что он начал приобщать к новому делу своего старого друга, — Сашу Петухова, дела у которого обстояли совсем плохо.

4.
Саша Петухов, в отличие от Павла, не был таким обаятельным и за словом в карман лазил долго. На уроках он отвечал по требованию учителя, был послушным и молчаливым парнем, редко перебивал взрослых, хотя вместе со всеми любил посмеяться над пашиными шуточками, но всё-таки получил на выпускном аттестат с отличными оценками. А ещё Саша рисовал…
Правда, учёба в художественной школе не дала ему ровным счётом ничего: проучившись три года и нарисовав десяток пейзажей и натюрмортов в один прекрасный день начавшейся взрослой жизни (в классе десятом) он имел неосторожность пригласить к себе домой незнакомую ему очень красивую девушку.
— А это что за мазня? — сходу спросила девушка, глядя на его картины, заботливо вставленные в дорогие рамы.
— Это не мазня. Это… художник такой, — не хватило сил у Саши признаться. Вечером все картины были выброшены на свалку, к великому огорчению матери, которая очень хотела, чтобы именно Саша продолжил талантливую генеалогию своего деда-скульптора. Но он был непреклонен, — вместо мольберта купил бас-гитару, часами сидел, бубнил что-то себе под нос, наигрывая аккорды и пассажи, пропадал в домах культуры на репетициях какого-то ансамбля и больше красок и кистей в руки не брал. Хотя, в отличие от Павла, мог отличить работы художника Репина (как же, как же, такая фамилия!) от кисти Юона. Да и вообще он неплохо разбирался в живописи, — было у него чутьё и вкус, которому, видимо, нужно было созреть до определённых лет.
Закончив школу, Саша так и не смог определиться с тем предметом, который был больше всего интересен ему. Он не стал поступать в институт, сдал документы в какой-то техникум, который был рядом с домом и целыми днями напролёт осваивал навыки компьютерного дизайна, благо какой-то культурный багаж всё-таки в нём имелся. Благодаря хорошим связям Сашиной матери в городской администрации и трёхлитровой банке чистого медицинского спирта, Сашу быстро взяли на работу в… пожарное депо.
Пожарники давно искали художника-дизайнера, который бы рисовал схемы эвакуации из зданий и противопожарные плакаты. Сашу это не увлекало, но приносило приличные деньги. Знал бы Саша, сколько денег берут пожарные инспектора у клиентов, за отсутствие этих злополучных схем эвакуации, — он бы рисовал их на дому, минуя пожарную часть. Однако «противопожарный художественный бизнес» работал уверенно, схемы «пеклись» словно горячие пирожки, а эвакуировать граждан из горящих домов без этих схем было строго-настрого запрещено.
Саша втайне мечтал о чём-то более художественном, но улыбающиеся граждане с противопожарных плакатов каждый день смотрели на него, глупо полуоткрыв свои красивые и пустые глаза.

И вот пришёл день, когда Саша узнал, что у них в городе существует и прилично функционирует настоящая художественная галерея, которая собирает старые советские плакаты, этикетки, различные артефакты старого советского стиля. Однажды, Саша, собрав всё, что было свалено в старом ржавом шкафу пожарного ведомства, прибыл в галерею, чтобы наладить… сотрудничество. Нет, не денег хотел он! В нём по-прежнему говорил художник, который умел восторгаться прекрасным и составлять, комбинировать это прекрасное в «пиратском» нелицензионном фотошопе, создавая некий вполне приличный образец пропаганды.
Содержимое пожарного шкафа сильно заинтересовало устроителей галереи, да так, что они пригласили Сашу к совместной работе. В его задачу теперь входила подготовка материалов галереи и выставок. С сильно пьющими, но честными пожарниками Саша распрощался раз и навсегда.
Теперь Саша работал в настоящей галерее, — прозрачном здании из стекла и бетона в центре города и был рад, что нашёл применение своим художественным талантам. Однако таланты его тут не сильно требовались, — ему нужно было обзванивать музеи и выставки, и договариваться (в смысле — просить) о месте для размещения экспонатов. В свободное от работы время Саша изучал развешенные по стенам галереи инсталляции, оставшиеся от прошлых выставок. Среди них были интересные и совсем неожиданные, например, картина «Синие арбузы», огромное полотно под названием «Дважды-два-пять», инсталляция «Сбор металлолома в школе номер два», «Школьник, зевающий на уроке «Основы православной культуры» и другие подобные шедевры нового российского авангарда.
В первых числах марта началась подготовка к очередной выставке, но в околохудожественные детали Сашу с первого раза не допустили, а то что получилось в конце, стало для него самого большим открытием.
Выставка была посвящена какому-то важному надвигающемуся политическому событию и называлась «Полная Жэ». На плакате, посвящённом открытию этой выставки, было нарисовано именно то, что было указано в названии — причём, крупно и натурально. Так сказать, красок не пожалели...
Саша долго пытался понять, что преобладало в подобном художественном творчестве, — желание быть ближе к реализму или дешёвому «популизму» (красивая игра слов!), смелость или простая, далеко не художественная, человеческая глупость.
По мнению руководителей галереи, именно таким названием они пытались привлечь внимание к каким-то важным проблемам общественности. На площадке были выставлены экспонаты: огромная карта Российской Федерации в виде той же самой части тела, указанной в названии, огромные фаллоимитаторы с гербами наверху, якобы, олицетворяющие стремление великой державы дать всему народу максимальное удовлетворение, раздав права и обязанности, бочки со слезами, как символ человеческого страдания и терпения, пародии на иконы и священные книги, — словом, всевозможные и немыслимые символы и артефакты, которые безудержное и пошлое художественное воображение устроителей выставки только смогло выдумать и вместить.
Поговаривали, что сам Михаил Иосифович, директор выставки, утвердил название и концепцию. Вечером, на банкете по случаю открытия выставки, директор, по-дружески похлопывая Сашу по плечу, медленно подбирая слова, отвечал на его неприятные вопросы: «Понимаете… молодой человек… чем больше споров… тем значительнее… само явление, о котором… так много говорят».
«Вот, значит, как видят главную задачу современные художники», — думал повзрослевший за один день Александр Петухов. С Сашей никто не спорил, да и он никому ничего не доказывал. И уже не так странно было ему, когда на второй день выставки вход перегородили какие-то люди, бородатые и с большими настоящими, православными иконами: они хотели закрыть выставку раз и навсегда и протестовали против экспонатов, оскорбляющих чувства верующих.
О том, что такое чувства верующих, Саша знал приблизительно, а в целом — вообще ничего не знал. Да он и не пытался спрашивать: день открытия Саша помнил плохо, потому что церемония открытия плавно перетекла в накрытые столы, в затем в празднество в более тесной компании близких к «искусству». Сам Михаил Иосифович, после тринадцатого-четырнадцатого тоста за будущее галереи, мягко и нежно обнимал Сашу, то и дело пожимая ему руки своими влажными ладонями, грезил о новых проектах и обещал ему хорошие гонорары. Где-то в конце празднования директор мимоходом вспомнил, что финансирование выставки он сумел организовать из средств федеральной программы «Культура России».
— Наша русская культура действительно разная, и мы должны не скрывая этого, донести людям, которые этого ещё не знают… — добавлял он к своим аргументам, в которые и так все верили, потому что знали широкий круг знакомств такого известного человека. В кулуарах говорили, что он знаком с самим… но фамилию назвать боялись, и лишь только многозначительно кивали головами.
Выставку «Полная Жэ» всё-таки запретили через неделю, руководство галереи куда-то неожиданно пропало, а количество публикаций о разгоне выставки и демонстрации православной общественности обошли дважды все газеты города, — можно было бы праздновать победу над чем-то, но понять, над чем именно праздновать победу было трудно. Одни газеты обливали грязью устроителей галереи, другие — обливали тех, кто был против.

Продолжение следует...

На данной странице размещены главы 1-4 повести «Последняя спичка».
Продолжение повести вы можете прочитать, скачав книгу на Litres.ru


Свидетельство о публикации №215042202112 © Максим Федосов. 2017 год.
Отзывы читателей
Здесь вы можете прочитать лишь некоторые отзывы, которые оставляют читатели о рассказах Максима Федосова.
Рассказ произвел на меня большое впечатление. Как все узнаваемо! Технологии "майданов" и "цветных" революций, с превращением людей из мыслящих и моральных в безмозглых оплачиваемых статистов с принесением обязательной "сакральной" жертвы. Все просто, технологично и страшно, по человечески страшно... И как хорошо, что человеческое все-таки победило в душе Саши. Значит есть надежда, что и в нашем обществе еще может возродиться высокая нравственность и вера в Бога. Это нам совершенно необходимо для выживания. Иначе вот такие "Паши", как крысоловы со своей гипнотизирующей дудочкой, уведут нас всех в НИКУДА. Спасибо за хороший рассказ, за то, что он заставляет думать, размышлять, осознавать. С уважением, Дарья Щедрина.
Дарья Щедрина
Динамично, ярко, выпукло и образно. Честно говоря - вызывает оторопь циничность, а главное легкость переноса забугорных технологий на русскую почву без особого сопротивления интеллигенции. Манипуляции и диверсионные методы работы - как политтехнологии - это война со своим народом. И честно говоря - слабая надежда на воскресные школы в качестве альтернативы таким вот "Мамонтам".
Есть более радикальный, причем мирный проект преодоления этого "смутного" времени и затмения в Душах людей, коллега Максим.
Александр Платонов
Ткнул пальцем наугад и попал в «Последнюю спичку». Первое, что почувствовал после её прочтения - зависть. Надо же, чёрт возьми, как легко и просто Максим собирает, компонует и ужимает видимый им мир в небольшую ёмкость рассказа. Да-а-а-а. Талант есть талант. И в подборе сюжета, и в профессиональном знании материала, и в выборе двух парней , раскручивающих каждый свою линию сюжета. Эти линии то переплетаются друг с другом, то отталкиваются, то увязываются в такой клубок что ни им, ни читателю, да, наверное, и самому Максиму не понятно как из него выбраться — разрубить или осторожно расплести.
Начал читать с зевотой, потом стало интересно, иногда пропускал целые куски текста, чтобы быстрее узнать, что там дальше. Дошёл до конца, щёлкнул с удовольствием пальцами, крикнул в пустоту Максиму спасибо и пошёл по делам, теряя слюну зависти и раздираемый вопросами, на которые и сам не могу ответить. Например, не пойму почему Максим не бросил в рассказ 2-3 пригоршни сильных и острых слов, впечатляясь от которых читатель дрожал бы от происходящего. Не нашёл, что-ли? Скорее всего поленился искать. Или перегорел к конца писанины и махнул рукой — « Ништяк, сойдёт и так»
То что хорошо написано — это факт. Ну, а какой толк в рассказе ? А может быть толка и не нужно? Кому-то из читателей по жизни ближе окажется Сашка, кому-то Пашка. Начнут доказывать себе и другим правоту своего героя, а это уже мыслительный процесс, который приведёт (дай Бог) к сдвигам (большим или маленьким) в характере читателя. Тогда границы между людьми, прочитавшими рассказ, будут более зримо очерчены, а значит и легче определить кто ты такой.
Валерий Семенов
Оценивать современность трудно и просто здорово, что Вы пишете об этом. Я знаком с такими людьми, как Паша и сегодня к сожалению, они очень востребованы.
Олег Волков
Рассказы Максима Федосова
Здесь вы можете прочитать несколько лучших рассказов автора по мнению читателей
Издательство «Новое слово» представляет книги Максима Федосова
Книга «X» вышла в 2017 году, книга «Два билета на край света» вышла в 2018 году и отмечена дипломом лауреата на областной литературной премии им. М. М. Пришвина. Вы можете приобрести как сами книги c доставкой, так и электронные версии (FB2) в книжном магазине издательства «Новое Слово»
Made on
Tilda