ФЕСТИВАЛЬ

Краткий текст (для шапки): 

Друзья-музыканты за неспешными ночными разговорами о вере и неверии и не заметили, как сгустились настоящие сумерки...

ФЕСТИВАЛЬ

ЭПИГРАФ

«Я Господь, Бог твой...
Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим»
(Исход 20:2-3).

 

Всё самое интересное чаще всего случается в конце.
Когда все вокруг находятся в состоянии высшего напряжения –  артисты, музыканты, редакторы и организаторы, эмоции зрителей накалены до предела, перегреваются усилители и световые пушки… И вот они — последние аккорды, финальные слова, взрыв эмоций, выброс адреналина и световая иллюминация.
Так заканчивается веселый и шумный музыкальный фестиваль – ярким заливающим пятном музыки, света и звука. Музыкальный фестиваль, проходящий под открытым небом «Поколение-2012» завершался так же, — ярко и шумно: оглушающие заключительные аккорды заполнили собою огромные аудиосистемы, огненные фонтаны брызнули зарядами праздничного салюта вместе с ослепляющими прожекторами, артисты на сцене, дружно обнявшись, затянули последний припев, зрители уже завыли от переполнявшего их культурного восторга, — именно в этот момент раздался оглушительный протяжный звук, что-то вроде «уу-уу-ух». 
Этот звук был похож на последний вздох огромного животного. 
И в это самое время на сцене погас свет.
Погасли все прожектора, фонари, угасли фейерверки…
Огромное поле летнего фестиваля погрузилось во тьму.
Буквально секунду все замерли.
Кто-то еще пытался осмыслить этот «финальный аккорд фестиваля», но большинство зрителей быстро поняли, что случилось что-то непредсказуемое. Этим «непредсказуемым» был Василий, местный деревенский электрик, который еще в начале установки светового и звукового оборудования предупреждал, что кабель может «не выдержать».
Кабель не выдержал.
Было ощущение, что фестиваль этнической музыки «Поколение 2012» поставил таким образом жирную точку в своей программе. Но как показали дальнейшие события, это была не точка. 
Это было длинное и тонкое тире. Тире, словно лезвие ножа.

На огромном бывшем колхозном стадионе, оборудованном под «партер фестиваля», который с трудом вмещал несколько тысяч еще минуту назад разгоряченных и довольных зрителей, началось смешение, шевеление, давление друг на друга и другое неосознанное движение толпы. Организаторы со сцены громко кричали о порядке и спокойствии, но зрители уже зажгли фонарики и зажигалки, освещая себе путь в сторону шоссе.
Возглавляли шествие те, кто знал, в какой стороне находится шоссе, за ними двигались те, кто помнил примерно, где находится пресловутое шоссе, а остальные, повинуясь инстинкту толпы, двигались за теми, кто вообще куда-то шел. Со стороны это движение больше напоминало рассыпанные по небу звезды млечного пути темной весенней ночью. Зажигалки включались и гасли, и все шествие шумно и с криками обсуждало яркое окончание мероприятия. По их крикам, довольным и недовольным, было ясно, что мероприятие все-таки удалось. В это время за сценой, в узком полутемном пространстве, происходило хаотичное движение, подогреваемое выяснением отношений, тем более что электрика Василия никто так найти и не мог. Артисты, ещё не сбросив с себя сценические костюмы, среди которых было много необычных национальных одежд, практически сбивали друг друга с ног, разыскивая хоть кого-то, кто понимал, где начинается кабель и где он подключается к распределительному щитку – всем казалось, что достаточно что-то включить, или замкнуть, или по крайней мере, запаять, чтобы свет включился и артисты смогли найти в наступающей темноте свои палатки, вещи и машины, припаркованные в разных местах за кулисами артистической зоны. Со стороны эта суматоха выглядела немного смешно, все это дополнялось руганью и криками, — складывалось ощущение, что остановить эту ситуацию сегодня никто не сможет — света не будет. 
Больше всех суетился артист в национальном костюме, похожим на северного оленя — он носился между другими артистами и кричал пронзительным и неприятным голосом: «Яртында, яртында присёл! Шаман свет палил! Яртында присёл!». Он метался так быстро в полутемном пространстве между палатками и кулисами сцены, что не заметил, как налетел с разбегу на другого артиста, который уже успел засветло переодеться.
Рустам остановил «оленя» за приклеенные рога:
– Ты чего мечешься?
– Яртында, знашь? Это шаман свет палил! Я знать!
– Какая яртында, олень? Это кабель не выдержал напряжения, когда включили сразу все прожекторы. Неужели физику не учил в школе?
– Какой физика? Я знать яртында, я тоже шаман. – «Олень» начал снимать костюм с головы. – Немножко.
– Ну если ты шаман немножко, тогда двигай в палатку и переодевайся. Рустам подтолкнул шамана в сторону палаток и двинулся на сцену разбирать реквизит.
Еще через полчаса над поляной за кулисами включили переносной прожектор, который подсоединили к какому-то запасному генератору и уже все артисты, вздыхая и чертыхаясь, разбирали свои костюмы, вещи, упаковывали чемоданы и складывали их в машины. Большинство артистов собиралось уезжать завтра, засветло и поэтому собирались, не спеша, с горячим упоением смакуя последние события сегодняшнего дня.
Рустам, приехавший на этнический фестиваль из Казани неделю назад, вместе со своим музыкальным коллективом выступал сегодня одним из первых, поэтому к «зажигательному» концу фестиваля уже успел переодеться. Сейчас он разогревал около палатки газовую горелку, чтобы вскипятить чай. В ожидании начала первых дней фестиваля он успел наладить нормальные «бытовые условия» – навозил дров из ближайшей деревни для костра и мангала, обустроил беседку, соорудил удобные лежанки и столик в палатке, а главное – успел несколько раз отрепетировать свое выступление. Этот фестиваль был для Рустама не первый, он объездил со своим коллективом уже несколько городов и стран, но «Поколение» был для него особенным – сюда он приезжал раньше на несколько дней и оставался некоторое время после концертов, – ему нравилась неформальная полевая обстановка, жизнь в палатках, вечерние посиделки у костра, — все это напоминало ему о его студенческих годах.

В соседней палатке аккуратно складывал костюм оленя музыкант из из далекой Якутии. Его звали Атырдьях, но близкие и друзья называли его просто Атыр. Он рассказывал, что приехал на фестиваль из далекой Якутии несколько дней назад и уже успел побывать на экскурсии в ближайшем колхозе, научился пить местный самогон, от которого наутро болела голова, и выучил много новых слов на русском языке. Он знал теперь слова «айфон», «фейсбук» и даже «твиттер». Смысл первого слова он запомнил, а значение двух остальных к третьему дню вылетело из головы. 
Уложив вещи, Атыр пошел искать свой чайник, который еще утром стоял у него на импровизированном столике в палатке, чтобы вскипятить чай на костре и погреться. Атырьдьяха поселили в палатку артистов из Томска, которые приехали на фестиваль целым ансамблем из шестнадцати музыкантов и танцоров. Сейчас они бурно обсуждали сегодняшнее событие у только что разведенного костра, который освещал своебразную «артистическую поляну» не хуже прожектора. У костра вспоминали моменты выступления, ошибки музыкантов, неудачные несостыковки танцоров, ну и, конечно, самое главное – окончание фестиваля и опустившуюся на сцену неожиданную темноту. Сейчас, когда всё было позади, и рядом тихо потрескивали угли костра, освещая прижавшихся друг к другу друзей, вспоминать об этом было приятно, и казалось всем, что разговоров об этом теперь хватит на целый год… до следующего фестиваля.
– Мужики, моя чайник никто не видел? – Атыр вопросительно встал в середине поляны.
– Твоя чайник у тебя на голове, чукча – зашелся хохотом кто-то из толпы, окружающих костер. – Вон кипяток в котелке, налей оттуда.
Атыр немного обиженно налил кипяток, обжигаясь и охая, поставил котелок на место.
– Чай хоросо. Чай якут любит.
– Так ты с Якутии?
– А что, разве не видно. Якут я. От Якутска до Учтук-Мангала на вертолете и там еще километров десять…
У костра все заулыбались. Атыр воспросительно посмотрел на костер и, помедлив, немного виновато добавил:
– На оленях…
Оглушительный взрыв смеха снова заставил вспыхнуть костер еще сильнее.
– Так ты на наш фестиваль с самой Якутии тащился, что ли?
– Нет, я в Москве живу. У тети. Она музыка преподает. Меня туда устроить обещала. В эта… В кон-сер-ва-торию. – Атыр еле-еле выговарил это длинное слово по слогам.
– Консервы, что ли делать? – язвительно спросил кто-то из второго ряда посидельцев.
И новый взрыв смеха поднял сноп искр от костра. Складывалось ощущение, что невысокое и медленно мятущееся пламя костра каким-то образом принимает участие во всеобщем разговоре.
– Чего вы пристали к парню, – вступился подошедший к поляне другой участник фестиваля. – Пусть мечтает и стремится, туда куда хочет. Мечта — это не самое худшее, тем более, если в неё так верят.
Хохоток у костра медленно растаял и неторопливо перешёл в тихие разговоры и воспоминания, а Атыр уже отходил с кружкой горячего чая в сторону.
– Ты не обижайся, это они не со зла, – новый знакомый подошел к Атыру и похлопал по плечу, – ты кстати, хорошо танцуешь, лучше даже, чем играешь на варгане. Это же ты был в костюме оленя?
– А вы видели? Да? – обрадовался Атыр.
– Ну конечно, я же тоже выступал. Меня зовут Николай, я из Ярославля. Музыкальный коллектив «Благолепие», — он протянул руку, Атыр внимательно посмотрел на его ладонь, и как-будто бы вспоминая жест, протянул в ответ свою.
– Атырдьях. Можно Атыр.
– С Севера?
– С Якутии. Но живу в Москве. У тети.
– Да я слышал. Наш значит, московский якут, — улыбнулся Николай. — Пойдем, я тебя с нашими познакомлю. И Николай подтолкнув Атыра за локоть, повел на соседнюю поляну.
На соседней поляне костер уже почти потух и все собирались расходиться, чтобы завтра встать пораньше для сборов домой. Еще несколько участников фестиваля громко и оживленно обсуждали моменты выступления, а другие уже собирали мусор около туристического стола и вытирали посуду.
— Ребята, познакомьтесь, это Атыр, настоящий якут из Москвы.
— А, это тот самый северный олень? — засмеялся Рустам, — помню, помню, давай проходи. Меня Рустамом зовут, присоединяйся к нам.
— Привет Атыр, я Наталья, из Москвы.
— А я Люба, из Иваново, мы вместе с Андреем приехали сюда.
— Андрей.
— Слушайте, а пойдем в палатке посидим, комары уже достали, — Николай жестом пригласил всех в большую, в рост человека, палатку, стоявшую в стороне от костра.
— Да нет, мы пойдем спать, поздно уже, — Наталья и Люба попрощавшись, ушли ночевать в женскую палатку, которая стояла тут же на поляне, но чуть дальше. Ребята же, слегка загасив костер, забрали складывающиеся стульчики и уже через десять минут допивали чай, сидя за большим туристическим складным столом. Зашел попрощаться Рустам, чтобы завтра не вставать рано утром. Он долго говорил о чем-то с Андреем, записывал что-то в записную книжку, потом сел и налил себе еще чая. Всем хотелось спать после  насыщенного дня, но какое-то необъяснимое желание продолжить разговор останавливало и так хотелось посидеть еще под этой старой керосиновой лампой, в старой походной палатке, которая могла вместить до десяти человек, за этим не совсем устойчивым, но видавшем виды столом, на раскладные стульях… рядом с печкой.
Это замечательное чувство вечерних «посиделок» у костра, которое переходит в посиделки в палатке, затем переходит в разговоры практически в полутемной палатке, а потом — в тихий шепот уже забравшихся в спальные мешки, или укутавшихся в одеяла… Парадокс: переполненному впечатлениями и уставшему человеку так трудно заставить себя уснуть, особенно и непременно при условии, что рядом находится еще такой же уставший коллега по походу… который тоже пытается уснуть. Но все-таки желание поговорить ещё и ещё в такой момент больше, чем желание поспать…
Допив чай, Николай и Андрей, достали спальные мешки, рюкзаки и коробки, и принялись укладывать вещи. Рустам и Атыр что-то активно обсуждали, налив по пятому (или шестому) разу чай из горячего термоса, который стоял тут же на столике. Маленькая керосиновая лампа со смешным абажуром, подвешенная вверху палатки отбрасывала смешные тени и слегка покачивалась. Наступившая ночная прохлада проникала сквозь палатку внутрь, и маленькая печка, слегка потрескивая, уже давала мало тепла.
— Да, как сегодня страшно свет потух … Я было подумал, Яртында опять… — Атыр ёжился то ли от наступившей ночной прохлады, то ли от воспоминаний.
— Да ладно, Яртында твой… Я такого сам не припомню за шесть лет, что приезжаю сюда, — рассуждал Рустам. — Хотя надо сказать раньше не было столько осветительной аппаратуры. Да и звук был потише, видимо все это и жрет электричество, а где его тут взять в деревне?
— Страшно конечно. А представьте, себе вот так и конец света может быть, бац и всё. Ни электричества, ни воды, ни тепла. Мы все живем, надеемся на наш пресловутый прогресс, — негромко сказал Николай. — А тут раз и …
— Да хорош! Конец света отменили. — Рустам поднял голову и посмотрел на мутную лампу, висевшую над столом. Керосинка еле освещала большую палатку, свет её то слегка дрожал, то горел ровно.
— А, ну если отменили…
— Слушайте, а ребята сегодня так засуетились за сценой, что порвали остальные провода, завтра будут разгребать, чего они воткнули не туда, сейчас не видно ничего, — Николай полез в рюкзак за спальником. — Да и вообще в этот раз очень много народу собралось на фестиваль, — фестиваль разрастается. Я уже тут мало кого знаю из тех, что были тут раньше.
— А эти, что сидели на соседней поляне… я вообще их первый раз вижу, — Атыр недовольно пожал плечами. — Я им про про свою мечту о консерватории рассказал, а они меня на смех подняли. Я что из тайги вчера вышел что-ли?
— Да ладно, Атыр, не кипятись. Вон, добавь мне лучше из термоса, — Николай протянул свою кружку. — Ты сам … ты про мечту свою никому не рассказывай. Мечта — это твое личное, только Богу можешь доверить свою мечту. А мечтать обязательно надо... Именно мечта и приводит человека к настоящей вере! Потому что, желая осуществить свою мечту, к кому он обращается? Правильно, он обращается к Нему, — Николай показал пальцем вверх, — потому что понимает, что вся судьба твоя в Божьих руках.
— Ну, не только… — вмешался Рустам. — Человек, помимо веры и мечты, должен еще что-то предпринимать, чтобы достичь своей мечты. Должен что-то делать. Руками, головой наконец. Не сидеть же на печи и ждать?
— Голова думать должна, это… да, – Атыр тоже как мог старался поддержать разговор.
— Голова… — улыбнулся Рустам. — Ну вот ты с Чукотки? У вас же там другая вера?
— Э… это не Чукотка, брат. Якутия. Между прочим, самая большая республика в России. У нас вера в шамана. Шаман всё может. Ветер унять, снегопад остановить.
— А человека счастливым ваш шаман может сделать? — Николай внимательно посмотрел на Атыра.
— Счастливым себя человек сам может сделать, — фраза Атыра прозвучала так чисто и элементарно, что все оторвались от чая и посмотрели на говорящего. А он закончил фразу, громко отхлебнув чай: «Если не будет сам себе мешать».
— Вот у вас как всё просто. Прямо как в буддизме, — отметил Николай, — можешь ничего не делать, главное не мешать самому себе? И счастье придет само? Это же почти формула нирваны!
— Нет, Николай, подожди. — вмешался Рустам. — Не все так просто… А шаман тогда зачем, Атыр?
— Шаман подскажет, когда человек сам себе мешает. Шаман умный. Этому научиться нельзя! Шаманом можно только родится. Он всё знает. Он может духа позвать, попросить о чем-то… — Атыр прикрывал глаза, словно представляя себе нелегкий труд шамана.
— Ну хорошо, шаман всё знает, всё умеет, тогда зачем вам Бог? Есть в вашей вере место Богу?
— Конечно есть! У нас всё — Бог. Огонь – бог, ветер – бог, вода – бог. Бог у нас — это дух, который помогает человеку, если тот просит его о помощи. Но бывают и духи, которые мешают человеку, делают беспорядок, зе-мле-трясения всякие…
— Понятно, понятно. Значит получается, что шаман – это посредник между вашими богами и человеком?
— Ну да. Шаман может просить духа о чём-то, если шаман хороший, значит все получится. Поможет.
— Да, всё просто у вас. Ну а Бог Сам может придти к вам, к людям, на землю?
— Бог на небе, зачем ему на землю приходить? Это будет конец света тогда. Сейчас так говорят… — Атыр улыбнулся и по его лицу скользнула торжествующая улыбка.
— И ты туда же… Конца света не будет, перенесли, — улыбнулся ему в ответ Рустам. — По телевизору сказали.
— Да, они там всё знают. А ведь на самом деле на земле было много настоящих пророков, которые знали и видели будущее. Причем всё, что они рассказывали, всё так и произошло, — продолжал Николай.
— Это какие пророки, Нострадамус что-ли? — улыбнулся Рустам.
— Нет, не Нострадамус. Был пророк Моисей, пророк Исайя, пророк Даниил. Они все предупреждали живущих тогда людей о том, что придет на землю Бог в облике Человека. Его ждали, в него верили, надеялись, что настанет настоящее царство, будет довольная, сытая жизнь, без войн. Надеялись, что сам еврейский народ, который ждал мессию, будет выше всех народов на земле.
— И дождались? — еще тише спросил Атыр.
— Конечно! Мы твердо знаем из Писания, что Бог приходил на землю две тысячи лет назад, чтобы помочь людям, чтобы избавить людей от грехов, от слабостей, дать им жизнь вечную, — Николай говорил тихо, было даже слышно, как под куполом палатки пищал комар. — Но люди не признали в этом Богочеловеке сына Божия и убили его. Распяли на кресте. Но с тех пор каждый родившийся человек не наследует грехи всего человечества, а может начать жизнь как с чистого листа. Потому что все грехи искупил наш Спаситель, Иисус Христос. Ну а как мы… живем сейчас, всем видно…
Все притихли. Лишь Андрей, сидя в стороне от стола, делал вид, что спит, хотя периодически открывал глаза и смотрел на сидящих за столом.
— А что с этими… с пророками? — спросил Атыр.
— Пророкам не верили, их гнали, убивали. А потом, когда события происходили именно так, как они описывали, многие уже забывали те пророчества. Так и до сих пор мы и живем. Всё сказано, всё написано, только мало… мало кого интересует Истина. Как будто её и нет…
— Ну истина у каждого своя, наверное, — вступил в полемику Рустам.  Я вот все-таки мусульманин, я хоть и не совершаю ежедневно пятикратный намаз, однако я верующий мусульманин, стараюсь по возможности читать Коран, некоторые суры знаю наизусть. Ты говоришь, что никого не интересует истина, это всё-таки не так. Я читаю иногда свои мусульманские книги, когда можно. Мама мне много рассказывала, она в Казани живет, и вообще у меня в семье все верующие мусульмане.
— Это хорошо, Рустам. Это замечательно. Что у тебя такая семья, что у вас, в Казани много верующих. Знаешь, любой верующий человек сто раз подумает, прежде чем совершить какой-то страшный поступок. У нас всех послушаешь: все такие тихие, спокойные, все верующие. Но как включишь новости по телевизору, страшно становится – кто всё это совершает? Христиане стреляют, католики стреляют, мусульмане стреляют… Пошел помолился в храм, взял автомат и пошел убивать… Страшно. Одно дело, когда родину защищать надо. А когда одни в своей же стране своих же и убивают? Когда миллионы людей вроде бы верующие, но настолько далеко их дела лежат в стороне от веры, что начинаешь сомневаться. Сомневаться в том, а знают ли эти люди, которые называют себя верующими что бывает за подобное незнание?
— Ну ты сейчас нас запугаешь совсем, — резко парировал Рустам.
— Да нет, это история, Рустам. После того, как Богочеловека Иисуса Христа распяли на кресте, по слову Евангелия, он воскрес и пришел к своим ученикам, чтобы показать, что смерть не властна над Ним. Да, это многие знают, все любят праздновать день Воскресения Христова, с радостью идут на пасхальные праздники, несут крашеные яйца… Но тут другое. Когда Иисус Христос еще проповедовал в храме Иерусалима, он предупрежал, что через некоторое время этот храм, который строился тридцать лет, будет разрушен. И весь Иерусалим будет разрушен. И все жители города будут убиты или уведены в плен. Однако, через несколько недель жители города, вместо того, чтобы спасти Богочеловека, которого обвиняли в богохульстве, от позорной смерти на кресте, кричали на площади: «Распни его, распни!».
Николай сделал паузу, отпил чай из кружки.
— Так вот, через семьдесят лет после казни Иисуса Христа, римское войско смешало город Иерусалим с землей, вытоптаны были и оливковые рощи, разграблены святые сосуды, уничтожен храм Соломона, который строили тридцать лет, от города не осталось «камня на камне». Все жители города погибли или были уведены в плен. Голод стоял несколько лет… Вот как случается, когда люди не слушают своих пророков. Так случается, когда люди думают своим умом и не верят ни во что… — Николай замолчал.
Пауза растянулась на несколько минут. Каждый сидящий за столом как бы представлял себе эти драматические события…
— Ну я не знаю, я такого не читал. Я даже читал «Новый завет», там такого нет, — ответил Рустам.
— А мы много чего не знаем… — Поэтому я и говорю, что Истина открывается тому, кто её ищет. В Писании как сказано: «Кто хочет услышать, услышит, кто хочет увидеть, — увидит». Значит, вопрос только в том, чтобы за-хо-теть, — Николай поставил кружку на стол, словно ставя точку в своем рассказе. Атыр молча смотрел в свою кружку, словно что-то вспоминая, Андрей сидел в стороне от стола, и, казалось, уже спал.
Повисла еще одна пауза.
Комар наверху не унимался.
— Андрюха! — Рустам позвал Андрея. Тот быстро открыл глаза, посмотрел на сидящих за столом вопросительным взглядом.
— Спишь?
— Нет. Я слушаю. Я читал когда-то первую часть этого рассказа, Николай. Про разрушение Иерусалима я не читал, честно говоря. Даже не знал.
— Вот видишь, ты читал Евангелие, наверное, а про разрушение Иерусалима не слышал.
— Читать читал.  Я много чего читал. Только я еще некрещенный.
— Как это?
— А вот так. Не крестился ещё.
— А я смотрел на тебя, ты так внимательно слушал… — Николай улыбнулся. — А чего же ты ждёшь?
— Как чего ждёшь? А что вот так просто придти в храм и сказать, я хочу креститься? Нужно ведь действительно захотеть… Нужно найти свою веру. Князь Владимир вон сколько выбирал… — улыбнулся Андрей.
Еще немного помолчали.
— Слушайте, а помните, как в пионерском лагере, когда уже все засыпают, кто-то начинает рассказывать страшные истории? — перевел тему разговора Рустам.
— Помню, помню, мы порой долго так не могли заснуть, — засмеялся Николай.
— А я помню, что страшными были не сами истории, а их странное совпадение со звуками за пределами палатки.
— Это как?
— А, например, кто-то говорит «зловещим голосом»: «И вот они услышали шаги за дверью». И вдруг реально снаружи палатки раздаются звуки шагов, так «хрум-хрум-хрум»…. Вот тут всем реально становится страшно.
— А кто это был?
— Как кто? Пионервожатый пришел проверять, спим мы или нет. Он как в палатку вошел, все под одеяла сразу от страха попрятались.
— Да, у нас тоже было что-то похожее. Только мы не в палатках, а в двухэтажных корпусах жили. Но тоже что-то такое было, помню.
Еще помолчали.
А комар продолжал пищать, причем ещё громче. И, наверное, он там был не один.

 

*  *  *

Внезапно, в абсолютной тишине все услышали какой-то шорох и шаги за стенами палатки. Вместе с шагами было слышно какое-то вялое бормотанье и шараханье. Как будто кто-то пытался в темноте найти вход в палатку и трогал её матерчатые стены около входных пологов-дверей. В палатке воцарилась абсолютная тишина. Замолки даже комары наверху.
Свет от керосиновой лампы «дрожал» на лицах сидящих за столом и временами казалось, что дрожат сами лица.
Так «невпопад» сказанные слова про «зловещие шаги за дверью» стали постепенно проникать из сознания в реальность, и от этого становилось немножко не по себе.
— Чего не спится кому-то… уже третий час, — нарушил тишину Николай.
— Сейчас посмотрим, — привстал из-за стола Рустам.
Вдруг пологи палатки раздвинулись и внутрь пахнуло сначало ночной влажной прохладой, а следом за ней в палатку ввалились сначала двое, а затем еще один, по-видимому, разгоряченных молодых людей. Глаза были возбуждены, казалось, они что-то перепутали. Или перепутали палатки, или территорию фестивального лагеря, или вообще лес и деревню – весь их вид говорил о том, что это явно не артисты с фестиваля. У третьего ночного гостя в руках была двухлитровая пластиковая бутылка, по-видимому, с недопитым пивом.
— Ну чо, мужики, – сквозь зубы процедил первый.
— Водка есть? – также сквозь зубы промычал второй вошедщий.
— Если есть, наливай, бить тогда не будем, – сплевывая семечки, отрезал первый.
Зрачки у третьего вращались по какой-то неведомой орбите.
— Водки нет, – сухо ответил Рустам. – Чай, пожалуйста, салям алейкум.
— Чо, татарин что-ли? – по-прежнему, сплевывая семечки на пол палатки продолжал первый ночной гость.
— Татарин. А что?
— Ничего. Так спросил. И чо, вы тут на чае одном сидите? Ведь фестиваль… как говорится, в самом разгаре? — своим торсом он выполнил некоторое круговое танцевальное движение.
— А у нас чай... и вот ещё, — Рустам показал на коробки, — конфеты есть, халва.
— Глянь, Михась, у них халва есть, – злобно рассмеялся второй.
Первый вошедший, это и был, видимо, Михась, — коренастый, невысокого роста, больше смахивал на тракториста, — руки у него были мощные, загорелые и пальцы всё время сжимались в огромные кулачищи. Было похоже, что он «сходил» у остальных за «старшего» этой компании. Михась распрямился, мотнул головой, обвел глазами палатку, затем стол и сидящих за ним.
— Говорил, я вам, уроды, — оглянувшись на своих друзей, сказал он. — Эти фестивальщики все тронутые. Водки не пьют, девок нет. — Он обернулся к друзьям. — Ё-мое, да это не фестиваль, а гадюшник какой-то. И чего, вам за чаем… самим-то не скучно? — говорил он, обращаясь к сидящим за столом.
— Не скучно, — спокойно ответил Николай. – Когда хорошая компания соберется, никогда не скучно. И без водки можно посидеть.
— А чо без водки-то сидеть? О чём базарить-то?
— Можно говорить о рыбалке, кто поймал самая большой рыба, – вставил свой голос Атыр. — Можно об охоте…
— О жизни можно поговорить. Об истории. О Боге, — пытался ввести беседу в культурное русло Николай.
— О, слышь, Михась! Они ночью в темной палатке при свечке о Боге говорят! — потирая руки, тонким голосом ввизгнул второй ночной гость, больше похожий на баскетболиста. Он был высокого роста, на полголовы выше Михася, щуплое, чуть хилое тело, тонкие руки и кучерявые волосы. — Пионерский лагерь какой-то!
— Погодь, Серый. Погодь. Интересно, а чего вы о Боге знаете, чтобы сидеть тут «перетирать»?
— Мы тут не «перетираем», а… разговариваем. Можем с вами поговорить, — жестом пригласил за стол непрошенных гостей Николай.
— А чего говорить-то? Чего нового вы мне о Боге расскажете? О заповедях что-ли? Я их знаю. Не убий, не воруй, это.. не… это — он щелкнул пальцами, — ну, я помню. А ещё что? Что Бог есть, мне еще бабка говорила, когда я под стол ходил. Только моя бабка по-настоящему верущая была, посты соблюдала, молитвы знала, заповеди. А вы? Вы просто языками почесать хотите? О Боге они говорят… Развелось в последнее время… Все верущими стали… Вы сами-то верующие?
— Верущие, — спокойно отозвался Николай.
— И ты что-ли? – Михась кивком головы показал на Рустама.
— Ты мне тут не тыкай, – Рустам привстал из-за стола.
— Ты чо, тоже… этот…, православный что-ли?
— Нет, я мусульманин. Могу и в морду дать, не глядя что вас тут трое.
— Михась, я не ослышался, он нас «мордами» назвал? Придется драться… — тонким голосом «запел» за спиной у Михася второй гость, к которому тот обращался по кличке «Серый».
— Погоди, говорю, Серый. Этот идейный. Мусульманинов трогать нельзя, потом деревню спалят ещё. Я только одного не понял, а как вы тут все такие разные о Боге собрались говорить? Этот мусульманин, этот православный, а этот, — он показал на Атыра, — вообще чукча какой-то.
— Я не чучка, я якут! — громко ввизнул Атыр.
— Слышь, Серый, он якут! Из тайги вышел, — гости прыснули от смеха.
Михась подошел ближе к столу и заглянул в стакан.
— Я не понял… и вправду чай. Та-а-ак. Ну и чего вы тут о своем Боге говорили, интересно послушать? — он ладонью показал, что готов сам присесть за стол, чтобы продолжить разговор.
— Михась, чего ты? Пойдем. Может в другой палатке водка есть, пойдем, — заскулил Серый.
— Сказал, подожди. Водка твоя подождёт. — Михась присел за свободный раскладной стул. — Ну, и чего о Боге-то говорили?
— Каждый говорил о своем понимании веры, каждый рассказывал о том, как пришел к Богу, чем занимается… — Николай пытался вести себя спокойно, но руки выдавали некоторую взволнованность.
— Что делает…. — протянул Михась. Он задумался о чем-то. — Я вам одно скажу, сколько вы тут воду не лейте. Мне мать однажды говорит, Мишенька, пойдешь купаться, надень крестик. А я… — нижняя губа его выпятилась, он весь напрягся, — я говорю, мать… потом… потом. И иду купаться. И так каждый день. Она говорит, надень, а я … потом. И вдруг однажды… — он сглотнул и нервно откинулся на стуле. — Однажды прыгали с мостков, высоких таких, метров 10. Я с них сто раз прыгал, сто раз выныривал. А тут, чо с ними стало, не знаю. Залезли с пацаном одним, он жил в соседнем доме в деревне. Залезли, чтобы прыгнуть, а мостки под нами рухнули. Я в воду, парень – насмерть об камни. Кто меня, дурака, именно в этот день дернул этот… этот крестик надеть. А? — он привстал, переводя взгляд на глаза собеседников, сидящих за столом. — Что это, а? Вера? Какой я верующий? Он помолчал. — Я в церкви ни разу не был за двацать лет. Ну там, крестился, понятно, бабка меня еще малым крестила. Он помолчал. — Так кто меня спас? А?
— Ну ты правильно ставишь вопрос, — начал Николай, — ты видишь в этом не случайность, а Божий промысел. — Поэтому ты и спасся тогда, — добавил Рустам.
— Промысел… — протянул Михась. Я после этого крест не снимаю никогда, — он полез в распахнутый ворот рубахи и продемонстрировал свой нательный серебрянный крестик. Ходил на разные дела, везде фартило, везде выкручивался. А кто я есть? Скотина… семьи нет, работы нет… вот водка одна только!
— Михалыч, хорош тут… Пошли. — Серый пытался вытащить Михася из-за стола, дергая его за рукав. — Ты не скотина.
— Нет, я скотина! — не унимался тот. — И ты скотина! Ходишь за мной тут, куда я, туда и ты.
— Куда-а-а-а? Кто за тобой ходит? Сам позвал, пойдем, говорит, фестивальных на водку разведем. Говорил, небось после концерта сидят, квасят – оправдывался Серый. – А я дурак, пошел с тобой, хотя вон в Орловку… девки звали… вечером. А ты… — Он вопросительно посмотрел на третьего персонажа, но тот только качал головой, и как будто бы в такт голове качались в его глазах темные зрачки. Он как будто бы не понял вопроса, и даже не пытался отвечать на него.
— Ты чего молчишь, Толик? — толкнул Серый третьего друга, затем вновь повернулся к Михасю. — Развел сам тут разговоры. А я теперь виноват. Тебе только дай повод поговорить… Чего о Боге-то говорить, у нас вон церковь в деревне третий год без попа, служить некому. А знаете почему? — Он обвел глазами палатку. — Потому что поп сбежал в город, где денег больше платят! Вот так вот! А вы нам тут о заповедях будете говорить. — Не унимался он. — Пойдем, Михайсь. Ну их!
— Ну вы так упрекаете священников… может вы сами ведете чистую христианскую жизнь? — обратился к «Серому» Николай.
— Какую… жизнь? Это… — он показал рукой куда-то в сторону. — Это разве жизнь? Тут в деревне жить нельзя, можно только существовать. Все кругом разворовали, работы нет, жилья нет, один огород и пьянка, какая это жизнь? — угрюмо протянул Серый.
— Я не про деревню вашу спрашиваю, а про вас лично. Вы же упрекаете всех и вся, что плохо верят, плохо служат, что всё разворовали. Сами то вы чего хорошего сделали?
— Чего ты меня тыкаешь? Хорошего сделали… — он задумался и опустил голову. Через несколько секунд уже поднял голову и как будто не было никакой паузы.
 — Церковь-то не работает! — быстро и громко выпалил он, прихлопнув ладонями, словно найдя весомый аргумент.
Все улыбнулись. Серый присел рядом с Михасем, и потянулся за кружкой, стоящей на столе.
— Работать никто не хочет, в деревне одни алкаши остались, — попивая чай, продолжал он оправдываться. — А тут вы со стоими фестивалями. Видел я, на каких машинах вы тут разъезжали, все из Москвы сюда тянутся. Наворовали в своей Москве, теперь тусуются. У всех планшеты, ноутбуки, твиттеры-шмиттеры. А мы тут… Вы знаете, как мы тут живем?
— Ты давай тут языком не мели, нечего осуждать, коль за руку не ловил. Хочешь с нами сидеть, сиди нормально, хочешь вот чаю налью, — Рустам пододвинул к нему кружку с чаем. — Не мы к тебе в палатку завалились, а ты к нам пришел.
Михась сделал Серому некий знак рукой, как бы остановив его и без того нелепую аргументацию и продолжил разговор.
— Вот ты скажи, — обратился Михась к Рустаму, — ты вот мусульманин, отца своего уважать надо? А, скажи?
— Надо. Мы к отцу относимся всегда с уважением. И к деду.
— Заповедь такая даже есть «Чти отца своего…» — продолжил его мысль Николай.
— Да знаю я! Знаю! А как его уважать… если он пьет уже тридцать лет? — взорвался Михась. — Как его уважать, за что? Что мать бьет? Что пенсию бабкину пропивает?
— Ну, алкоголизм, это грех, конечно. — Николай попытался снизить напряженность разговора более тихим голосом. — Все равно мы же отца любим своего, больной он этим алгоколизмом, или здоровый. Это же все-таки отец.
— Отец… Капец это, а не отец! Уехать бы куда, да некуда. — Михась взял кружку и залпом выпил чай.
Поставил кружку на стол, вытер рукавом рот. Все молчали и смотрели на него. Ещё минуту назад этот Михась казался более наглым и жестким, чем сейчас. Сейчас перед ними сидел другой человек. Человек, который за что-то в своей жизни переживал. И даже его голос зазвучал по-другому: в нём появилась переживание и жалость к своему отцу и боль за его собственную судьбу.
Это уже был не тот Михась…
— Почему некуда ехать? — негромко послышалось из угла. Андрей сидел около входа в палатку и его не было видно за вошедшими. Все посмотрели в ту сторону, откуда послышался голос и куда не доставал еле видимый свет старой керосинки.
— У нас в Ивановской области приглашают рабочих на стройку, жилье дают, — продолжал Андрей. Михась привстал, чтобы увидеть четвертого собеседника в палатке. До этого момента он считал, что в палатке было трое «фестивальных».
— А хочешь, приезжай к нам в Якутию? У нас вообще на одного жителя приходится три квадратных километра тайги — чего хошь делай, охота, рыбалка, леса полно, дом можно строить…. — Атыр не успел договорить, как все трое ночных гостей засмеялись.
— Куда? В Якутию? В тайгу? Ты чего, Якутия?
— Ты зря смеешься, у нас всем, кто приезжает работать, действительно жилье дают в течение года, — еще серьезнее продолжал Андрей.
— Да… дадут, — Михась взял кусок халвы из железной миски. — Догонят, и еще дадут. Знаю, я… наобещают.
— Почему наобещают? Я сам переехал с Севера в Иваново, жилье получил, жену встретил. Вот, с ней же каждый год сюда и мотаемся…
— И ты тоже… этот, верующий? — Привстал Михась, чтобы разглядеть Андрея получше.
— Да, нет, обычный я. — Андрей пожал плечами.
— А… а я думал, баптист какой. Они тоже часто зазывают к себе. Не знаю… мать бросить… как её тут оставишь одну. Да и бабка пенсию получает, хоть как-то жить можно. Хотя всем в одном доме… не уживаемся мы. Бабка ворчит, мать орет, отец пьет… Жуть одна.
— Да, на бабкину пенсию особо не проживешь, — добавил Серый.
Только третий ночной гость, который так до сих пор и не смог вымолвить ни одного членораздельного слова, продолжал стоять у входа в палатку, размахивая полупустой пластиковой бутылкой.
— Да… — Михась опустил голову. Все переглянулись. Серый уже допил чай и кивал за столом, засыпая. Третий ночной гость нетерпеливо топтался в углу, своими вращающимися глазами показывая товарищам, что, мол, уже пора...
Михась помолчал, потом еще раз протянул:
— Д-а-а-а….
— Ну, у каждого есть выбор. — продолжил Николай. — Бог каждому даёт выбор. Просто мы видим этот выбор, как разные дорожки по земле, а Бог ставит вопрос выбора по-другому: мы должны сделать выбор между Ним и грехом. Вот как стоит вопрос! И поэтому мы думаем, что выбираем что-то более полезное нам, приятное, вкусное, удобное, комфортное, а на самом деле только отдаляемся от Бога. — Он помолчал. — И что поразительно, этот выбор мы делаем каждый день, каждую минуту. Ну вот что сегодня толкнуло вас ворваться в палатку, требовать водки у незнакомых людей, да еще грозить дракой, хамить тут?
— Да мы и не хамили! — вскипел Михась. — Просто зашли…
— Вот видишь, легче оправдать себя, чем признаться, — продолжал Николай. — В этом-то и состоит наше отношение к Богу: или мы все время оправдываемся, или честно признаемся. Если оправдываемся — то отдаляемся от Бога, если честно признаемся в своих истинных мотивах поступка — приближаемся к Богу. Да обвинять кого-то всегда легче, так снимается ответственность за собственное бессилие и лень. Жалеть или обвинять своих родных в грехах всегда проще, чем найти эти же грехи в самом себе. Если отец пьёт, например, — он уже обращался к Михасю, который глазами ещё пытался что-то уловить в словах Николая, — можно своим примером как-то воздействовать на него.
— Как? — не понял Михась.
— Просто не пить! Стать нормальным человеком, получить специальность, работу, построить дом, создать семью, — Николай стал загибать пальцы на руке, — жить, как человек! Самому стать настоящим отцом для своих детей! Иначе ты сам продолжишь этот замкнутый круг!
Михась махнул рукой, но найти, что ответить, не смог. Видимо, где-то в глубине души он понимал это. Но именно там, в глубине души, это понимание было легче приглушить, легче было отделаться от него. А тут слова были сказаны прямо и отвертеться от этого понимания было уже нельзя.
— Мы все в своей жизни встречаемся с Богом. Кто-то как ты, — Николай посмотрел опять на Михася. — Эта встреча произвела на тебя сильное впечатление, но вместо того, чтобы это ощущение превратить в служение Богу и людям, ты просто постоянно вспоминаешь и радуешься тому, что Бог тебя любит. Да он всех любит! И последнего разбойника и грешника любит! Но вопрос в том, что мы сделаем для Него. Что? — Николай опять вопросительно посмотрел на Михася. — Вот какой вопрос вы должны задать себе. И не тухнуть тут, в своей деревне, если тут нет ни работы, ни перспективы. Значит надо ехать куда-то, искать, пробовать себя на новом месте. Не сидеть, не посыпать свою голову пеплом. А искать, искать… И мало того, устроить свою жизнь, жизнь своей семьи, нужно сделать что-то в своей жизни для Бога, для людей. Просто так. Не ожидая никакой оплаты, никакой выгоды. Вот о чем нужно думать… А у вас пока, извините, все мысли… — Николай помолчал. — Где достать водку. Вот и всё.
Михась опустил голову.
Прошла еще минута тишины.
Только за стенками палатки еле слышно трещали ночные цикады.

— Чего ты мне тут шнуруешь? Чего ты меня тоже записал в свою церковь, такой правильный? — Серый вдруг поднял голову и пытался защитить «сдавшегося» друга. — Я никуда не собирался, у меня родители тут работают, бабка старая, пенсию получает. Я ей помогаю... И никуда я не поеду! А насчет этого, — он щелкнул себя по шее, — ну выпиваем иногда, бывает круто. Но утром, всё-ё-ё! Без запоев, ну стараемся без особых последствий. Так что, философы, вы нас тут не учите, как жить. Мы и сами. Да? — Серый обратился к Михасю. — Мы тут сами сообразим, да, Михалыч?
— Толик, чего ты все стоишь как столб, сел бы? — Михась обратился к третьему ночному гостю, который все это время стоял рядом со столом, глядя на присутствующих и теребя пустую бутылку. — Ты чего скажешь?
— А чо говорить? Мне ваши философии по барабану…
— Во! Вот человек закончил институт, знает языки… и работает в колхозе у нас. Муху пальцем не обидит. Вот человек! Толик, ты верующий?
— Чего я дурак, что-ли?
— Атеист, значит?
— Не-а.
— Это как?
— А так.
— Ну, ты все-таки крещеный?
— Крещеный, ну и что?
— Ну, как что? Раз ты крещеный, значит верующий!
— Не-а. Я этот… еще не определившийся! Я в середине!
— Во, Толик, умница. Вот, он в середине! – Серый обвел глазами всех сидящих за столом. Правильно, Толик. В церковь мы всегда успеем, это… на свои поминки!
Серый громко захохотал и откинулся на стуле.
— Ну насчет поминок, конечно, успеете, — продолжил спокойным голосом Николай, как бы не замечая едких усмешек гостей. — Но вот хорошо бы при жизни успеть найти согласие с Богом. Потому что есть опасение, что можно попасть совсем в другое место. После такой жизни… И потом, ведь, когда мы совершаем обряд Святого Крещения, мы обещаем Богу соблюдать заповеди, отрекаемся от греха…
— А кто меня спрашивал, когда крестил? Я ещё под стол лазил, вот таким, — Толик показал на свои коленки.
— Никто конечно тебя не спрашивал, — еще тише сказал Николай. Тебе дали Крещение, как Дар, а ты теперь отворачиваешься от него. Хоть бы не разбрасывался тем, что многие с таким трудом получают… Он медленно поднял глаза на Толика и внимательно посмотрел на него. Глаза Толика вдруг остановились в своем круговом движении и поникли вниз. Он как-то неестественно хмыкнул, перехватил пустую бутылку в другую руку и затих.
— Ладно, разговор затянулся, – устало сказал Николай и начал убирать кружки со стола. – Давайте на этом и закончим. Жизнь всё расставит по местам.
— А ты давай не пугай! — опять взорвался Серый. — Мне бояться нечего. Я никого не убивал, не насиловал. Живу, как нормальный мужик, никого не трогаю. Чего мне бояться?
— Все под Богом ходим, не надо так говорить, — послышался голос Рустама.  — Слушайте, мужики, надо расходиться, уже почти три часа ночи, завтра ехать.
Стали вставать из-за стола.
Серый ещё чего-то бурчал негромко себе под нос, Николай взял чашки со стола.
Михась развернулся к Андрею, который сидел за его спиной, около выхода.
— Так это… слушай, оставь телефончик, а? Может, вдруг приеду… Ха! — он улыбнулся во всю ширину своего лица, — может притащусь в ваше Иваново, не в Якутию же… к этим тащиться! Пиши! — и он протянул Андрею какую-то зажеванную бумажку.
Андрей написал и вернул бумажку владельцу.
— Вот! — Михась засунул мятую бумажку в карман рубашки. — Поеду в Иваново, что-ли! Пацаны! — он толкнул Серого, который уже спал, подложив под голову руки. — Пошли, Серый. Пошли-и-и-и. — Он подтолкнул его так, что тот стал сползать со стола! — За водкой пошли!

 

*  *  *

В этот момент где-то на улице раздался свист. Это был не тихий, приглушенный, а сильный, мощный свист, как будто опытный охотник звал кого-то. Или шел по следу. Затем свист раздался во второй раз. Следом за ним из соседней палатки раздался отчаянный женский визг и крики.
Матерчатые стены вдруг сотряслись от того, что кто-то видимо с разбегу налетел на палатку, в которой сейчас сидели уже довольно испуганные и усталые собеседники. Рустам привстал, но довольно неудачно: стол стал заваливаться вбок, Атыр не удержался на стуле и отпрокинулся назад. Было странное ощущение: ещё было непонятно, что происходит снаружи палатки, ещё ничего не предвещало каких-то событий, а внутрь палатки «вошел» страх.
И непонятно было, почему вдруг стал заваливаться стол, почему Атыр вдруг стал падать назад — ведь еще ничего не произошло? Или произошло? Михась поднял голову, открыв рот, Серый задвигал ушами, пытаясь прислушаться к возне снаружи.

В этот момент полы палатки распахнулись и в палатку влетел невысокий человек в черном спортивном костюме и капюшоном на голове. Он остановился, тяжело дыша и вдруг все увидели в его руках блеснувшее лезвие ножа. Дальше все произошло за считанные секунды.
— Ну? Твари, деньги на стол. И тихо! — шипящий голос черного костюма ввел всех в состояние ступора. Рустам, пытаясь поднять завалившийся стол, опять привстал, но понимая, что в два-три шага ему не преодолеть расстояние до входа в палатку, не перепрыгнуть и не обежать стол, остался полусидя-полустоя, как бы готовять к прыжку. Николай стоял справа от стола, — он только успел сесть обратно на стул и поставить кружки на стол. Звук металлических кружек через секунду после того, как в палатку ворвался этот страшный посетитель, прозвел ужасающий эффект: всем показалось, что что-то с дребезгом упало. Все вздрогнули еще раз.
Вздрогнул и Атыр: он еле удержался, чуть не падая со стула, одной ногой стоя на колене, он только поднял удивленные глаза на ворвавашегося в палатку, и пытался сообразить, что хотел этот черный шипящий гость с ножом в руке.
Ночные гости, Михась, Серый и Толик были вообще явно ошарашены нечаянно влетевшим персонажем. Михась, инстинктивно сделав шаг назад, нагнул голову, приглядывался к нему, пытаясь понять, кто из его, деревенских дружков затеял такую опасную игру с ножом, но не мог признать в этом черном костюме своего.
Серый тоже пытался вспомнить, кто бы это мог быть. Он отпрянул назад, но и через две секуды не мог признать знакомого в этом черном костюме. Толик тоже испугался, зрачки глаз уже не вращались, он лишь сделал шаг назад от стола вглубину палатки, и уже был готов бежать.
Все произошло быстро. В один миг.

Именно в тот самый миг, который был так необходим всем, чтобы принять единственное верное решение в данный момент. И в этот миг невообразимым движением над человеком в черном костюме выросла фигура Андрея. Когда он сидел, мало кому казалось, что он такого высокого роста. Теперь, когда он резко встал, скручивая руки этому опасному гостю, казалось, что он был выше всех ростом. Человек в костюме гибко вырвался, отпрыгнул назад и выкинул руку с ножом уже в сторону Андрея. Тот попытался вывернуться, задел ногой какой-то чемодан, стоявший тут же, около входа, но дотянулся до руки, крепко сжимавшую нож. Рука выскользнула и тогда Андрей всем телом набросился на него. Послышалось сильное частое дыхание и звук борьбы. Что-то хрустнуло, и голова в черном капюшоне с злобным шипением застыла в крепком объятии рук Андрея. Следующим движением черный костюм крутанулся в его сильных руках и попытался нанести ему удар. Руки Андрея ослабли, и они вместе, не удержавшись, рухнули на земляной пол палатки.
Все бросились к ним, Атыр в последний момент оттолкнул ногой упавший нож вглубину палатки.
Еще через две секунды в палатку вбежали «фестивальщики» из других палаток. Человек в костюме был усажен на стул и привязан к нему веревками, которые кто-то тут же сообразил вытащить из рюкзака.
В это время две девушки, чьи голоса еще две минуты фальцетом разрезали темную ночь, волнуясь и дрожа всем телом, быстро перевязывали рану на животе у Андрея. Скручивая руки ночному бандиту Андрей получил удар ножом в живот и теперь лежал на спине прикрывая рану рукой. Вокруг него толкались все, кто мог, пытаясь хоть чем-то помочь ему. Он был в сознании и пытался даже встать, но быстро слабел от потери крови.
Через полчаса, расталкивая любопытный народ у палатки внутрь прошли врачи скорой помощи. Андрея положили на носилки, сделали обезболивающий укол и увезли в местную больницу.
Еще через полчаса на место событий на двух машинах приехал полицейский патруль. Одна машина увезла в известном направлении человека в черном костюме, который смотрел на всех исподлобья своими темными и мутными глазами. Выходя из палатки, он пытался что-то говорить, но речь его была бессвязна и непонятна.

В эту ночь обитателям палатки уже не удалось поспать – до утра они отвечали на вопросы полицейских и до мельчайших подробностей рассказывали детали той злополучной ночи. Лишь только три странные тени, воспользовавшись минутой между событиями, тихо прошли между палатками и растворились в ночной тиши леса в сторону деревни. На вопросы следователей пришлось отвечать только троим из присутствоваших на ночных посиделках после фестивального концерта. 
Утром стало ясно, что в эту злополучную ночь был ранен не только Андрей. На входе в фестивальный лагерь был тяжело ранен охранник: он пытался остановить этого неизвестного, который, как подтвердили свидетели, был явно в состоянии наркотического опьянения. Охранник, видя это, не поверил уговорам и не пустил его в лагерь этой ночью, за что был ранен в грудь — бандит вроде бы отвернулся, готовясь уйти, а потом, резко развернувшись, пырнул охранника ножом. Что было целью этого человека в черном костюме, так и осталось неясным. Ворвавшись в одну палатку, он до ужаса перепугал спавших там женщин, а ворвавшись во вторую палатку, получил отпор от Андрея.

 

*  *  *

Через несколько дней после этого события обитатели той самой палатки встретились в больничном номере у Андрея. Та страшная ночь соединила судьбы этих людей, они чувствовали себя словно соединенными теми событиями фестиваля, и те беседы о вере и опасностях, и те слова, которые они слышали от деревенских парней – все это сложилось в единую картину той ночи.
Теперь они думали только об одном: чтобы их друг Андрей поправился и быстрее вышел из больницы. Николай, Рустам и Атыр не уехали по своим городам, а остались в московской квартире Атыра, благо там нашлось место для всех.
Андрей шел на поправку, рана оказалась неглубокой, внутренние органы были не задеты. Он, волнуясь, вспоминал события той ночи и пытался понять, в какой момент получил касательный удар ножом.
— Нет, слушай, ну в какой же момент он успел тебя достать? — не унимался Рустам. — Я прикидывал, что за пару прыжков мог бы достать его, но я успел только подумать об этом, а ты уже валил его на пол.
— Да, я тоже хотел побить его, — весело поддакивал Атыр.
— Ребят, все нормально. Слава Богу, все закончилось хорошо. — успокаивал всех Николай. Он присел на край кровати к Андрею и в этот момент больше всех был похож на врача. — А эти-то, слушайте, гости наши ночные, Михась, Серый и этот, как его… Толик, — как растворились сразу после приезда милиции, как дым!
Все улыбнулись.

Вспоминая события той ночи они еще долго пересказывали друг другу свои ощущения тех коротких секунд, которые отделяли их от момента, когда они спокойно сидели за столом и разговаривали… Андрей незаметно пододвинулся к Николаю:
— Я не хотел всем говорить, Коля, ты помнишь, о чём мы говорили, тогда… в палатке. Помнишь, о чем этот парень рассказывал, о мостках, когда он чуть не погиб. Не знаю, поверишь ли… Я же среди вас получается был единственным некрещенным… Даже этот Толик, дурной этот… с бутылкой, представляешь, даже он был крещеным! Меня тогда это прямо разозлило как-то… Мне всегда казалось, что свою веру нужно… ну, выстрадать что-ли, найти, обрести. А не так просто, пошел и крестился...
— Да ладно, ты молодец, Андрей, просто герой. Кинулся…
— Да какой герой? Меня как будто кто-то подтолкнул. Я даже испугаться не успел. Словно какая-то сила подняла меня и на него бросила. Еще минуту назад, перед тем, как этот… влетел с ножом, я твердо решил креститься, — ну… как услышал… этого… Толика, как он себя «посерединке» определил. Страшно стало, что я такой же. И прямо так сильно захотелось наконец креститься, как будто в тот момент я точно понял, где я и с кем хочу быть. Я, знаешь, именно такого такого ощущения ждал, чтобы… изнутри всё было… по-настоящему. И тут, как только я это решил – этот нож вдруг передо мной блеснул. Как будто меня не пускают, туда куда я решил, представляешь? Я даже очнуться не успел… Даже страшно не было…
— Так ты решил креститься?
— Да, Коль. Теперь уже решил точно.
— Ну что же. Это правильное решение. Ты и сам говорил, что нужно обрести свою веру, выстрадать.
— Да не говори… Я когда ещё с вами в палатку пошёл, об этом даже не думал. А там, в палатке, за несколько секунд всё в голове переменилось что-ли… И потом… знаешь, мне тут врач сказал, когда я после операции очнулся.
— Что сказал?
— Да он сказал, что лезвие в миллиметре от артерии прошло. Еще миллиметр вправо и всё. Мог бы потерять столько крови, что всё…
— Да ладно…
— Вот тебе и ладно. Спас меня Бог. Спас. — Андрей прикрыл глаза рукой, чтобы не видно было выступивших слез.
— Ладно, Андрей, не переживай. Раз уж решил, теперь уже нечего переживать. Выйдешь из больницы, вот позвони знакомому, он там в Москве, все устроит. — Николай протянул визитку Андрею.
— Спасибо тебе, Николай. Спасибо.
Друзья что-то оживленно обсуждали за дверью палаты. Временами слышался хохот и смех, но между знакомыми голосами раздавался какой-то новый голос, которого Андрей не помнил.
Он, оперевшись на Колю, вышел вместе с ним из палаты. В коридоре стояли Рустам, Атыр и Михась, — тот самый Михась, который был тогда, в тот злополучный день в палатке.
— Привет, а ты как оказался тут?
— Как? Сам меня в Иваново позвал! А Михась не забывает... Я позвонил, они говорят, приезжай. Вот пришел за тобой, когда поедем?
— А как твои друзья?
— Да, мужики остаются, Толик в тот день ногу сломал, так бежали, так бежали, торопились, через болото, по лесу, напрямки, что дерево не заметил на поляне. А Серый, кстати, пить бросил, поехал в город, устроился работать на завод. У него сеструха там в городе живет, он к ней и перебрался. Вот к Толику иду, он тут же в соседнем корпусе лежит. В гипсе, забинтованный. Бегун наш… Всегда хвастался, что хорошо бегает. А у тебя как тут дела?
— Да вот видишь, живой и здоровый. Шов только затянется и всё. Поеду домой. Ты не жди меня, езжай сам, я еще на неделю тут задержусь, видимо, — Андрей погладил забинтованный шов.
— Да…
— А классно мы тогда у вас в палатке посидели?
— Да, классно… посидели, — друзья переглянулись.
— Ну что, по домам? В следующем году «Поколение» на июнь перенесли говорят, чтобы посветлее было, прожекторов меньше нужно. Я со своими приеду опять, — сказал Николай.
— Ну я тоже буду, — поддержал его Рустам.
— Ну если все, то и я приеду. Без шамана нельзя, а кто будет северного оленя показывать? — улыбнулся Атыр.
Все еще раз улыбнулись.

Проводив ребят, Андрей вернулся к себе в палату, и сел на стул около окна, чтобы увидеть, как удалялись его друзья по больничной дорожке, обсаженной по сторонам небольшими молодыми елями. Солнце заходило за дома, и в воздухе всё сильнее чувствовалось приближение наступающей холодной осени. Ребята шли, перекидываясь, видимо, какими-то смешными воспоминаниями и было только видно, как Атыр взмахивал руками, а Рустам уговаривал его быть потише. Николай шел чуть поодаль, что-то на ходу объясняя Михасю. Да и его этого коренастого парня уже трудно было назвать Михасем – в нем чувствовалось спокойствие, уверенность, и какая-то неведомая, скрытая до сих пор сила.
Он уже был больше похож на Михаила.

 

Оставить комментарий

Блог

Войти чтобы оставить комментарий

Отзывы

Отзыв о рассказе "МАРИЯ И ДОЖДЬ"

К сожалению многие это проходили, я имею ввиду одиночество в тяжелое время, главное разобраться в себе. Замечательно написано, прочитала на одном дыхании. Спасибо!

Отзыв о рассказе "ТАНИНЫ БЛИНЫ"

Отличный рассказ! Спасибо! И хочется, чтобы у Семеныча и Татьяны все склеилось!
Аватар пользователя Светлана Красавцева
Светлана Красавцева

Отзыв о рассказе "ЛИТ-РА"

Очень хорошо, уважаемый Максим. Узнаваемо и справедливо. Кстати, вспоминая свою далёкую "лит-ру", хочу сказать, что Чехов мне тоже нравился далеко не весь, Некрасов - раздражал, а Фадеев попросту бесил. Зато - от Достоевского я был без ума, да и "Войну и мир" только в школе перечитывал раза на два. Индивидуальные предпочтения, знаете ли.... А нынешним учителям я искренне сочувствую: у самого жена - "училка". Я бы такого ада не вынес. Искренне Ваш - Д.К.